Чем дольше отстаиваешь права, тем неприятнее осадок.
Киевский генерал-губернатор Драгомиров слыл большим украинофилом. Именно его в виде атамана Сирко изобразил Репин на знаменитой картине «Запорожцы».
Управляя по повелению Александра III Малороссией, генерал предпочитал выпивать в компании композитора Лысенко и профессора истории Антоновича, закусывая пампушками и наслаждаясь порядком в трех вверенных ему губерниях. Особенности этой «административной системы» предопределили взгляд талантливого выпивохи на прошлое края. «Украинские только галушки, борщ и варенуха, – поучал он, – остальное выдумала Австрия!» Светочи украинской культуры согласно кивали головами и подсовывали генералу очередной номер «Киевской старины».
Однако именно он почувствовал «политический заказ» на сочинение фантастической истории Украины. Пока Драгомиров ел в Киеве пампушки, старая алчная Вена вынашивала планы передела Европы. Австрийцы были очень не против оттяпать у Российской империи Украину, посадив на ее новосозданный престол одного из подросших юных Габсбургов. В свою очередь и Россия мечтала вышибить из славянской Чехии австрийцев, отдав это королевство кому-нибудь из династии Романовых – благо великих князей в этом августейшем выводке хватало. Большие хищники потирали лапы в предвкушении вкусных призов, а двадцативосьмилетний магистр истории Грушевский понимал, что дальнейшая научная карьера его в Российской империи – более чем предсказуема.
Специалистов обосновывать необходимость воссоединения славянских земель под скипетром Романовых хватало и без него. Москва и Петербург кишели ими. Обогнать популярнейшего Ключевского – еще живого и деятельного, назначенного императорским указом председателем Общества истории и древностей российских, не хватило бы никаких сил. Ключевский был Моцартом истории – не только ученым, но и блестящим стилистом. А кроме того – любимцем аудитории, учителем наследника престола, петербургской «звездой». «Главные биографические факты – книги, – говорил он, – важнейшие события – мысли». Конкурировать с ним мог только истинный талант.
Зато в Австрии чувствовался явный недостаток в амбициозных интерпретаторах загадочных исторический явлений, за труды которых богатая империя Габсбургов готова была расплачиваться чистым золотом. В начале 1891 года профессор Антонович (тот самый, что подливал варенуху генералу Драгомирову) вернулся из подвластной австрийцам Галиции и привез сенсационную новость – во Львове планируют открыть императорско-королевскую кафедру истории Украины. Отправляться туда лично старый хитрец не захотел. Менять Киев на Львов и сейчас найдется немного охотников. А тогда на переезд из стремительно развивающейся «матери городов русских» в маленькое провинциальное местечко, славное разве что кофейными заведениями, мог отважиться только такой авантюрист поневоле, как Грушевский.
И он отважился. Его благословили. Шлепнули, как водится, по плечу. Наверное, даже всплакнули на прощание. И вскоре из Львова одно за другим посыпались научные «открытия». Российский подданный Грушевский неожиданно открыл «украинские племена» и «украинских князей». Причем открыл в те времена, когда ни украинцев, ни русских, ни даже австрийцев еще и на свете не существовало.
Тут следует сделать маленькое отступление. Славы можно достичь разными способами. Например, стать виртуозным художником и превзойти Рембрандта в искусстве светотени. А можно объявить традиционную живопись отсталым искусством и собственноручно вознести на пьедестал себя и намалеванный в припадке наглости красный, черный или желтый квадрат.
В обычном театре свистеть по адресу бездарных актеров могла только публика. Но в «новаторском» почему бы не освистать зрителя самой труппе во главе с режиссером-вандалом, безнаказанно издевающемся над классической пьесой? Передовица в утренней газете обеспечена! Вне всякого сомнения войдет в историю композитор, первым догадавшийся разрушить гармонию, архитектор, взрывающий дома, вместо того, чтобы их строить, и юрист, доказывающий преимущества самосуда, – словом, любой нарушитель закона.
На излете XIX столетия именно такие субъекты определяют стиль нарождающейся эпохи. «Я так вижу», «Я так слышу», «Не мешайте мне самовыражаться» – отныне принципы больного времени. Слова отделяются от значений. Кривую линию можно объявить прямой. Доктор Фрейд собирает обильную жатву, копаясь в мозгах своих пациентов, а магистру Грушевскому приходит в голову революционная мысль: если история наука о фактах, то почему бы не плюнуть именно на факт?
Честно говоря, ничего другого ему и не оставалось. Ибо если можно взять отсутствие таланта за эталон, то будущее «светило» украинской науки – выдающаяся бездарность! «Мыслей в голове нет, писать нечего, туман в голове какой-то, – признается гимназист шестого класса Мишенька Грушевский в своем дневнике и делает вывод. – Закрою-ка я лучше тетрадку»…
Увы, не закрыл!
Юношеский дневник этого честолюбца – вообще прекомичнейший документ! Страница по-русски, наполненная самым обычным нытьем подростка, жалующегося на гимназическую скуку: «Что делать, проклятая казенщина заедает»… Саморазоблачительные признания о своем внутреннем мире: «Животные инстинкты совершенно господствуют над духовной деятельностью». Тут же развязное откровение на суржике: «Словесність мужицька часом лучче над іскусственну». А вслед за ней такой же малограмотный упрек классику: «Вже на що майстер були пан Гоголь, але ж іго оповідання з биту українського не теє щось»…
Спрашивается: разве молодому человеку знаком этот быт? Ведь он не только не знает по своему общественному положению сына государственного чиновника жизни украинского крестьянина, но даже не владеет его наречием, в чем сам абзацем ниже откровенно признается: «Перечел я вчера свое писанье – плохо владею я языком – многих слов не знаю, выразить не могу мыслей имеющихся у меня запасом. Но что делать – необходимо, насколько можно, упражняться в языке. Уже и так громадный вред мне принесло то обстоятельство, что детство я провел на Кавказе, вдали от родины, среди инородцев». Но в этом весь Грушевский. Малоросса видел в основном в учебнике по географии, но глубоко убежден, что рассказы Гоголя – «не теє щось». Сам бы написал лучше. Да вот беда! Не знает «малороссийского языка». Вывод: «Меж тем знать язык малороссийский я должен, при невозможности изучать его не практике довольствоваться теми немногими способами, которые находятся в моем распоряжении – чтением малороссийских книг, изложением на малороссийском языке и проч.».
Фактологическая строгость тем не менее вынуждает нас признать – украинскому языку Михаил Сергеевич так и не научится. До конца жизни русским он будет владеть куда более свободно. Любая бумажка, написанная им на «великом и могучем», вполне удобочитаемая. Конечно, не Пушкин. Но нигде – ни в полиции, ни в университете на непонимание Грушевского не жаловались.
Украинские же «перлы» академика звучат как наглая издевка над «солов'їною мовою». Читая Грушевского, и не поверишь, что она вторая по благозвучности после итальянской. Просто терновые «заросли» какие-то: «Ось от того, про мене, ми до Москви у неволю попали, що вискочив з неволі лясської, до Москви почали присикуватись, а якби пан Зіновій (це вже тут він й не дуже винен) перше улагодивсь гарненько у себе дома, добре Украйну арештував (?), то й не було б цього нічого»…
Белиберда какая-то! «Добре Украйну арештував» – это что значит? Арестовал? Но как можно арестовать целую страну? И кого, извольте спросить, назначить ее охранять, чтобы не сбежала? Ногайских татар?
Но что вы хотите от человека, честно признавшегося, что он плохо владеет украинским языком! Попробуйте-ка сами написать историю папуасов, не зная папуасского. Не получается? То-то и оно… А Грушевский, толком не зная украинского, «Историю Украины-Руси» все-таки написал. Что из этого вышло – другой вопрос. Бывший заместитель Михаила Сергеевича по Центральной раде Сергей Ефремов, знавший украинский язык в совершенстве, к примеру, просто за голову хватался, жалуясь на «безмежну нудоту, яка охоплює, коли читаєш його праці. Фактів навергало силу силенну, а серед них жодної Аріадниної нитки… До того ж розволіклість, пережовування десятками разів (буквально!) одного і того самого».
Бедный Ефремов! Мы-то, почитав, страницу, можем отложить труды Грушевского оптом, чтобы перевести дух. А он вынужден был штудировать том за томом, силясь постичь загадку интеллекта своего шефа. А попадается там такое… Главное дочитать, выковырять, как говориться, «изюминку». «Голова, – пишет об антропологическом типе украинцев Михаил Сергеевич, – i абсолютно, i в відносинах до зросту – невелика (теж і внутрішність черепа), чоло i ніс теж, нижня третина лиця має в порівнянні більші розміри. Иноді помічаються досить високі, випуклі щоки і широкий відступ межи очима, трохи низьке перенісся…» (Грушевський М. Історія України-Руси, т. І, с 559).
Оставим на совести автора портрет этого щекастого малоголового субъекта, судя по всему предназначенного природой исключительно для пережевывания пищи. Лично я не верю, что мои соотечественники такие. Конечно, в семье не без урода. Но неужели это наш «фізичний тип»? И даже если так, зачем было объяснять, что при небольшой голове невелика и внутренность черепа?
Неужели не ясно, что мозг никак не может быть больше черепной коробки? Даже у академика!
Создается впечатление, что, открыв «украинские племена», Грушевский при случае не забывал над ними издеваться. Иногда даже своих современников он принимал за нечто вроде этих племен. Так, скажем, в написанной «по мотивам» «Истории Украины-Руси» упрощенной «Иллюстрированной истории Украины» под номером 21-м размещена карта, названная «Наш край около 500 года до Р. X.» На ней вдоль правого берега Днепра Грушевский поместил племя «андрофагов». В принципе безобидная шутка. В отличие от академика, окончившего со скрипом классическую гимназию, большинство украинцев тогда не имели возможности проштудировать курс древнегреческого. Название «андрофаги» им ничего не говорило. Так, непонятное научное слово. Между тем на языке соотечественников Гомера оно означает: «людоеды». Как после этого прикажете понимать фразу академика из той же «Иллюстрированной истории»: «Можно думать, что упоминаемые Геродотом племена нервов и андрофагов – это славянские племена…» Получается, славяне и людоеды – одно и то же?
«Иллюстрированная история» предназначалась широким массам. Так не издевался ли он, попросту говоря, над ними? Над их неспособностью понять, что означают эти «андрофаги» на самом деле? Можно такое предположить? А почему бы и нет! «Лукавий, хитрий був дідок», – скажет о Михаиле Грушевском украинский поэт Александр Олесь. И будет прав.
Ведь в мемуарах «дідка» в числе прочих есть и такая фраза: «Прийняв парад, привітав се людське стадо, послане на заріз, поцілував ікону – полкову святиню, котру мені показали».
Ясное дело, что для масона Грушевского (масонство свое он не скрывал) икона – никакая не святыня. В лучшем случае – суеверие. Но почему бы и не поцеловать, если «стадо» верит в нее? «А що я міг зробити?», – оправдывается Грушевский. Действительно, что? Неужели отойти в сторону, когда власть сама буквально прет в руки?
Но до этого, до фантастического помешательства 1917-го года еще далеко. А пока молодой циничный бородач всего лишь открывает свои «племена». И это был действительно выдающийся, говоря современным языком, пиар-ход!
Впрочем, открыл их Грушевский просто – с помощью обычного переименования. В VI веке нашей эры готский историк Йордан упомянул, что между Днестром и Днепром живут племена антов. Другой историк того же времени – византиец Прокопий Кессарийский добавил, что анты и славяне – один и тот же народ с «простым и варварским языком» – «не отличаются они друг от друга и внешним видом». Этих-то «антов» свежеиспеченный завкафедрой и объявил «украинским населением», которое, по его словам, иностранцы хвалили «за искренность и приветливость». Что это была за «приветливость», можно судить, если почитать не Грушевского, а действительно современных антам очевидцев. Тот же Прокопий Кессарийский пишет: «Иллирик и всю Фракию, включая и Элладу, гунны, склавины и анты разоряли, совершая набеги каждый год, и творили страшное зло тамошним людям. Думаю, при каждом вторжении оказалось больше, чем 200 000 погубленных и захваченных там в рабство ромеев. Действительно, скифская пустыня наступила в той земле…» Иоанн же Эфесский в «Церковной истории» попросту назвал их «проклятым народом», который «опустошает, сжигает и грабит страну».
Естественно, анты ничего не могли ответить Грушевскому, так как давно исчезли со света. А то бы раздели кабинетного теоретика догола по своему варварскому обычаю и утащили в леса волочить по полю борону-суковатку или пасти свиней. Не могли ответить и новооткрытые «украинские князья» Олег, Игорь и Рюрик – основатели Руси, по происхождению не являвшиеся даже славянами. Автор «Повести временных лет» уверенно называл их варягами – то есть норманнами, викингами. Грушевскому, через тысячу лет вопрос виделся совсем иначе, а потом он попросту заявил, что в это «нелегко поверить», никак не аргументируя свои выводы.
Странно, отчего такое недоверие поразило молодого профессора? Ведь в то самое время, когда варяг Олег захватил Киев, его соплеменники основывали свои государства по всей Европе – вплоть до Италии и Британии. Молитва «Избави Боже нас от норманнов», считалась самым популярным публицистическим произведением, а отдельные, наиболее шустрые из этих северных проходимцев, умудрились добраться даже до Америки. На фоне таких подвигов основание какой-то там Руси – так, мелочь… Частная подробность, малозаметной деталью вписывающаяся в общую картину эпохи. Но беда Рюриковичей была в том, что они приходились дальними родственниками успешно правивших в России во времена Грушевского Романовых. А потому их репутацию следовало максимально подмочить – объявить небылицей, выдумкой, посмешищем, «украинскими князьями». Если бы было нужно, Грушевский обозвал бы их даже зулусами готтентотами. Но этого пока не требовалось.
Скандал и без того получился замечательный. Ученый Петербург взвыл от этой наглости. «Императорско-королевский профессор» Львовского университета справедливо рассудил, что чем нахальнее будет выдумка, тем скорее ее заметят. Втайне он, наверное, считал дураками и Петербург, и Вену, и Габсбургов, и Романовых, геополитические амбиции которых позволяли ему так успешно наживаться за счет своей шутовской истории.
Продавая байки об «украинских племенах», хитрый бородач строил вполне реальный гигантский дом в Киеве на улице Паньковской буквально в двух шагах от вокзала и отнюдь не собирался расставаться с русским паспортом. Но даже он не мог предположить, что из всего этого выйдет. Будучи пешкой на гигантской политической доске Европы, Грушевский казался в своих глазах значительной фигурой. Он так лихо двигал Рюриками и Олегами на бумажных страницах, что даже не заметил, как история движет им самим. И если бы кто-то ему сказал, что Первая мировая война, которую и он с завязанными глазами посильно готовит, не ведая, что творит, все-таки начнется, что ни Австро-Венгерской, ни Российской империи скоро не будет на карте, что некуда будет приходить за жалованьем, что большевистский снаряд снесет собственный киевский профессора Грушевского дом, что продолжатели исторических фантазий автора «Истории Украины-Руси» доведут их до абсурда, приписав «древним украм» все, вплоть до создания египетских пирамид, он попросту рассмеялся бы в своей обычной отстраненной от реальности манере.
Люди, подобные Грушевскому, всегда возводят историю своей нации в культ, льстя генеалогическим инстинктам беспородной толпы.
Вся историческая концепция его сводилась в сущности к трем голословным утверждениям – украинцы под именем антов существовали еще в VI веке нашей эры. Варяжского пришествия в Киев не было. В старину украинцы назывались «русинами», а Украина – Русью, но во времена политического упадка это имя «було присвоєне великоросійським народом».
Так и видится хитрый москаль с балалайкой, подкрадывающийся к дремлющему «в упадке» хохлу, чтобы присвоить его имя. Хохол храпит, смачно втягивает ноздрями тягучий малороссийский воздух, растекающийся над ставками и левадами. Кацап трясет козлиной бороденкой, запускает в мотню бездонных «русинских» шаровар грязную вороватую лапу и, выхватив паспорт с графой «национальность», бросается по направлению к Брянским лесам. «Рятуйте! – кричит проснувшийся «безбатченко». – У мене ім'я вкрали!» А с неба падает громовой сатанинский хохот: «Ти не русин вже, дурню! Ти тепер – українець!» И караси в ставках – прыг, прыг… Жуткая картина!
Примерно так все должно выглядеть, по Грушевскому. А как было на самом деле? Давайте откроем любую западноевропейскую карту XVI—XVII веков. На них Московия, вопреки Грушевскому, именуется Русью! Иногда будет еще и добавлено: «Руссия – в просторечии Московия» (RUSSIE. Vulgo Moskovia). Никто, оказывается, ничего не крал.
Недавно в архинационалистическом Львове переиздали целый том таких карт – почему-то под названием «Украина на старинных картах». Но именно Украины там и нет! Везде Русь! Есть только на одной какая-то Окраина – под Рязанью…
За триста лет до Грушевского это хорошо понимали. Путешественники с запада описывали огромную страну от Карпатских гор до Волги и Северного моря и всю ее называли именно Русью! Указывали, что в прошлом ею владел один князь из Рюрикова дома. Но потом страна распалась, пришли татары, литовцы, поляки. Ездил в начале XVI века послом в Москву от германского императора Сигизмунд Герберштейн, оставил о своем путешествии интереснейшие записки. «Руссией владеет ныне три государя, – пишет он, – большая ее часть принадлежит великому князю московскому, вторым является великий князь литовский, третьим – король польский…»
Так что убежденность нынешних украинских идеологов в том, что до Петра I Россия называлась только Московией, а великий вор-преобразователь взял ее да и переименовал – ничем не подтверждается. И Украина, и Белоруссия, и Московия – все было Русью! Скорее уж украинцы сами отказались от своего древнего имени, чем кто-то его «присвоил».
Не было и не могло быть в VI веке никаких «украинских» племен, как сочинял на австрийские деньги Михаил Сергеевич. За хорошее жалованье многое можно, конечно, понапридумывать. Да «брехней свет пройдет, а назад не вернется» – говорит украинская поговорка. Доктор Грушевский это хорошо понимал. Иногда даже начинал оговариваться, отрицая то, что измыслил страницей раньше. «Украинские племена, или точнее говоря – юго-восточные славянские племена, из которых образовался теперешний украинский народ, – уточняет он в «Иллюстрированной истории Украины» для русскоязычных читателей. Мол, не понимайте меня буквально – я же так, придуриваюсь только. Хорошо понимаю, что украинцам в VI веке взяться неоткуда! Тогда и Руси-то еще не было!
За что так ненавидел Грушевский варягов, отчего так люто отрицал северное скандинавское происхождение киевской династии Рюриковичей – другой вопрос. Тут, скорее всего, сказалась природная зависть. Аристократом, дворянином, хоть и писал так о своем происхождении в советских анкетах, Михаил Сергеевич себя не чувствовал. Дворянство его было новое, выслуженное отцом. Предки Грушевского по фамилии Груша – все, как на подбор, дьячки и паламари из-под Чигирина. В сельской иерархии эти должности считались несерьезными, «теплыми». Кровь этих паламарей и пересилит в будущем идеологе любое дворянство. Что такое кодекс дворянской чести, Грушевский вообще не понимал. Скорее, даже считал его опасной штукой – будешь придерживаться, того и гляди голову снесут.
Аристократов он недолюбливал, как и империю. А на строчке из летописи о пришествии варягов, сколотивших из разномастных «племен» первую славянскую супердержаву, империя-то и держалась! То, что Русь IX—X веков именно как викингов описывает и «Повесть временных лет», и современники-арабы, и византийцы, Грушевского мало интересовало. Подтвержденная фактами «варяжская история» вызывала у него что-то вроде детской истерики – не хочу верить – и все тут! Факты не вписываются в мои фантазии? Тем хуже для фактов! О типе таких людей, как Михаил Сергеевич, в тех же украинских селах грубо, но невероятно точно говорят: «Ти йому хоч сци межи очі, а він все – божа роса!»
Из-за этой-то божьей «росы», ударившей в голову, Грушевский и отбрасывает все, что ему не нравится. «Летописец рассказывал наугад, многого не зная, – бухтит он. – Трудно верить его уверениям, что имя русское было принесено в Киев варяжскими дружинами из Новгорода…» Но почему мы должны верить Грушевскому, а не летописцу? Михаил Сергеевич разве в IX веке жил? Разве он знает больше летописца? Ему что, из львовского кабинета в каком-то там 1900-м году виднее?
Да полноте, господа! Конечно же, нет!
В конце концов Бог с ними, с историческими теориями. Лучше всего человека характеризуют не отвлеченные мудрствования, а поступки. Послушаешь иного оригинала – проповедует невесть что, чуть ли не людоедство. А на самом деле – добрейшая душа. По глазам видно. Сам своих идей боится. И придумал «теорийку» исключительно из страха – чтобы окружающие «людоеды» не набросились. А другой всю жизнь продает вегетарианские идейки, а дома тайком человечинку кушает – в переносном смысле, естественно.
Всю жизнь Грушевский мечтал стать памятником. Или хотя бы бронзовым бюстом. Мирская слава видилась ему в образе своих бесчисленных бородатых истуканов, растыканных по всей Украине. Отчасти этот план удалось осуществить.
Задолго до Первой мировой войны, в 1904 году, группа подхалимов, всегда окружавших профессора-фантаста, предложила установить во Львовском научном обществе им. Шевченко «погруддя» Грушевского – в ознаменование десятилетия научной деятельности «корифея» в Галичине. «Корифей» был еще относительно молод. Ему только исполнилось тридцать восемь лет. Но к тому времени он уже так «забронзовел», что с радостью согласился стать бюстом.
Возможно, он с удовольствием превратился бы еще и в пароход. Но, увы, во Львове это физически невозможно. Даже сейчас. Тот, кто бывал в этом городе и видел львовскую речку Полтву, загнанную в канализацию, знает: увековечиться в виде плавающего средства в старинной столице Галичины – мало радости.
А бронзовый истукан Грушевского с соответствующими церемониями все-таки установили – прямо на месте работы его живого прототипа. До 1914 года «корифей» ходил на службу мимо своего металлического двойника. Что он при этом чувствовал, сложно сказать. Наверное, что-нибудь очень приятное. Но в 1914 году неожиданно грянула Первая мировая война. Львов взяла русская армия. И бронзовая игрушка великовозрастного ребенка с дипломом доктора наук исчезла в неизвестном направлении. Казаки ли ее сдали в металлолом, зарыли ли как священную реликвию сами «грушевьянцы», спасая от «орд диких москалей», – история умалчивает. Остался только гипсовый макет, хранящийся до сих пор во львовском Национальном музее под инвентарным номером 34713.
К войне Грушевский оказался совершенно не готов. Еще меньше, чем вечно не готовая к любой войне Российская империя, паспорт которой все-таки лежал у предприимчивого историка в нагрудном кармане. То, что близящегося катаклизма любитель собственных бюстов не предвидел, доказывает следующее. Всю жизнь Грушевский вкладывал выцыганенные под национальную идею капиталы в недвижимость. Но свою собственную международную «империю хатынок» он выстраивал так, что в случае военного конфликта России и Австрии она рушилась с первого щелчка – перегораживалась пополам не просто пограничным шлагбаумом, а линией фронта.
К 1914 году Михаил Сергеевич, кроме недописанной «Истории Украины-Руси», обладал на территории Австро-Венгрии усадьбой в закарпатской Криворовне, виллой во Львове на Понинского, 6, а в России – огромным доходным домом в Киеве на углу улиц Паньковской и Никольско-Ботанической. Во дворе этой шестиэтажной громадины находился еще и двухэтажный «флигелек» размером с вполне приличный особняк. Естественно, он тоже принадлежал оборотистому «историку».
Никакого профессорского жалованья не хватило бы на строительство всех этих архитектурных объектов. Тем более, что киевскую «штаб-квартиру» проектировал ни кто иной, как Василий Кричевский – один из самых дорогих архитекторов начала XX века, работавших в стиле «украинского модерна». Возвели ее рекордными темпами – всего за два года, почти перед самой войной – в разгар киевского строительного бума. Всем, кто интересовался источниками вложений, беспрецедентных для скромного «науковця», Грушевский радостно объяснял, что получил… наследство от папеньки.
Война разрезала сомнительное «наследство» на куски. Между «хатынками» пролегли траншеи, населенные вшивым воинством в защитном обмундировании, а Грушевский в результате цепи непредсказуемых приключений оказался сначала в «ссылке» (в Москве!), потом в кресле председателя Центральной рады – в Киеве и, наконец, снова в Австрии – в Вене, откуда неожиданно запросился домой, в окрасившуюся красным цветом советскую Украину.
К тому времени сам черт не собрал бы в кучу разбросанные по миру профессорские «виллы». Карта Европы неузнаваемо перекроилась. На ней, как грибы, повырастали национальные государства размером с почтовую марку. И на каждой из этих «марок» находилось теперь по домику Грушевского. Усадьба в Криворовне – в выскочившей невесть откуда Чехо-Словакии. Львовский домишко – в возродившейся панской Польше. А киевская громадина – так вообще сгорела! Приехала в 1918 году толпа пьяных матросов на бронепоезде, увидела торчащий у вокзала буржуйский «небоскреб», гахнула со зла из пушки и – прощайте денежки! Горело так, что весь Киев запомнил! «Ярким костром пылал дом председателя Рады М. С. Грушевского», – вспоминал уже в двадцатые годы в Берлине бывший журналист бывшей «Киевской мысли» С. Сумской.
Но именно на это пепелище и потянуло потрепанного реальной историей доктора исторических наук!
Удивительный факт: в выпущенной в 20-е годы в подконтрольном полякам Львове «Украинской энциклопедии» отсутствует статья о Грушевском. Как ни посмотри, это более чем странно. В том же издании имеется масса справок о любой «букашке», отметившейся так или иначе в «національно-визвольних змаганнях». Имена большинства из них ничего не говорят современному читателю. Даже таких крупных «жуков», как генерал Греков – военный министр УНР. Или Вильгельм Тренер – начальник штаба германских войск на Украине в 1918 году, «спричинник гетьманского перевороту». А вот Михаил Сергеевич отсутствует! Почему? Да потому, что издатели энциклопедии – украинские националисты – искренне и на полных основаниях считали его предателем.
Грушевский запросился в советскую Украину, когда еще не успела окончиться гражданская война. Причем в таких выражениях, которые для бывшего «батька нації» иначе как позором не назовешь. Летом 1920 года он направляет в ЦК КП(б)У письмо, в котором признает заслуги большевиков в борьбе с капитализмом и уверяет, что осознал, как и другие украинские эсеры, ошибочность стремлений изолировать Украину от всеобщего развития «шляхом будь-яких політичних комбінацій». Он даже подчеркивает, что отказался от поддержки националистов и принял принципы III Интернационала!
В письме к предсовнаркома УССР Раковскому экс-председатель Центральной рады выразился еще унизительнее: «ми були готові переступити через трупи наших партійних товаришів, що безвинно погинули від червоних куль… Були готові працювати під вашим проводом…»
Комментировать такое трудно. Погибшие под Крутами студенты, вдохновлявшиеся некогда экстравагантными историческими сказками профессора, оказались для него в конце концов всего лишь «трупами», через которые можно переступить во имя очередной личной выгоды. Но большевики оценили этот шаг! Если труп врага всегда хорошо пахнет, то генерал вражеской армии, разгуливающий по трупам своих, всегда хорошо выглядит. Грушевский был именно таким «генералом». И даже больше, чем генералом! Главой поверженной страны!
Почему бы и не сделать шажок навстречу раскаявшемуся националисту. И большевики шагнули.
Впрочем, каждая сторона преследовала свои цели. Растерявший свои домики Грушевский хотел вырваться из Австрии, из великой державы превратившейся в крошечную центральноевропейскую страну и утратившей к профессору всякий интерес. А власть советской Украины планировала расколоть украинскую эмиграцию, используя авторитет бывшего «батька нації». Для этого она мастерски сыграла на тщеславии Михаила Сергеевича, намекнув, что будет способствовать выдвижению его кандидатуры на пост президента Всеукраинской академии наук.
Однажды Грушевскому уже удалось сыграть на клавишах мировой политики. В 1894 году, спекулируя на русско-австрийских противоречиях, он выбил себе кафедру во Львове. Новая игра казалась повторением пройденного. Но на сей раз профессор совершенно не понимал, с кем сел играть. Перед ним сидели не либеральные австрийцы и русские довоенных времен, а настоящие звери – наглые, жестокие, кровавые – подлинные демоны во плоти, вылупившиеся на развалинах поверженных империй.
Зато вчерашние соратники Грушевского оказались проницательнее. Кульбит профессора, ищущего вновь теплого места с постоянным жалованьем, вызвал у них взрыв отчаяния. «Политической смертью» назвал последний ход Грушевского бывший министр УНР Никита Шаповал в одноименной статье, опубликованной 18 марта 1924 года. «Грушевський, Шраги, Христюки, Чечелі, Мазуренки, Ніковські спокійненько пішли на службу найлютішому ворогові, пішли ганебно, без жодних уступок з його боку… Сміновіховство і злобна протиукраїнська концепція, а хто стає на її грунт – тому нема надій на признання українського народу. Гідність першого громадянина Самостійної Вільної України Грушевський прийняв як титул сміновіховця – цим і викреслив він себе з числа борців за Україну. Обернувся в політичного трупа, повз котрого йдучи, українці повинні затуляти носа».
Но расплата уже поджидала «сменовеховца» за пограничным столбом…
После возвращения в Украину Михаила Грушевского зачислили в ВУАН на должность завкафедрой украинской истории. Первым его шагом после возобновления научной деятельности стало назначение на эту же кафедру дочери и племянника. Вторым – погружение в привычную суету околонаучных интриг. Среди украинских ученых, не очень довольных возвращением Грушевского, были видные историки Агатангел Крымский и Сергей Ефремов. В сообщении агента ГПУ, следящего за академиком, сразу появилась красноречивая фраза о «подшефном»: «Начал вести борьбу с группой Крымского и Ефремова…»
Скучно перечислять перипетии этой последней научной «битвы». Они ничтожны – бесконечные жалобы академика большевистскому правительству в Харьков, споры о том, кто больше получает денег, завистливая возня, как и с каким пафосом следует отпраздновать 40-летие научной деятельности бывшего председателя Центральной рады. В один из осенних дней 1926 года Сергей Ефремов, окончательно добитый счастьем общения с «великим человеком», не удержался и записал в дневнике: «Кубло гаддя якесь завелося. Клоака смердюча, що отруює круг себе повітря. І цей чоловік запахущий заявив на своєму ювілеї, що не вважає свою діяльність закінченою. Він сподівається ще вирнути наповерх за нових обставин».
Но вскоре эта мелкая мышиная возня потеряет всякий смысл. Крылатая фраза Остапа Бендера: «Куда вы? ГПУ само за вами придет» обретет смысл и в жизненной фабуле нашего героя.
Весной 1931 года доблестные чекисты выдают на-гора дело об очередной «контрреволюционной организации» – Украинском национальном центре. Двадцать третьего марта Грушевского арестовывают в Москве и перевозят в Харьков – тогдашнюю столицу советской Украины. А уже через пять дней он сознается в том, что тоже принадлежал к центру. Третьего апреля арестованного допрашивает Всеволод Балицкий – глава ГПУ УССР, и в тот же день академика отправляют назад в Москву, к Агранову – начальнику Секретно-политического отдела ОГПУ СССР. И тут Грушевский неожиданно меняет свои показания, отвергая существование и самого УНЦ, и свое участие в нем.
Агранов – кстати, приятель поэта Маяковского, интересуется, что заставило академика оговорить себя? И получает следующий ответ: «Мені важко говорити про це. Я не належу до породи героїв І не витримав 9-годинного нічного допиту. Я стара людина, сили мої давно підірвані. До тюрми я був вкинутий у грипозному стані. Я не витримав різкого натиску слідчих. Ніякого фізичного впливу на мене не застосовувалося. Але мені був пред'явлений цілий ряд томів, де майже на кожній сторінці фігурувало моє прізвище. Мене переконували в тому, що я, як ідейний вождь свого руху, повинен взяти на себе відповідальність за контрреволюційну діяльність організації в цілому і дії окремих її керівників, а також підтвердити дані ними свідчення, що, безумовно, приведе до пом'якшення участі всіх притягнутих у цій справі осіб. У стані певної безвихідності І відчаю я погодився підтвердити свідчення Мазуренка, Чечеля, Гр. Коссака та інших».
Полсотни человек по делу УНЦ засудили в закрытом порядке – в том числе и Ефремова. Старого интригана среди них не было – его использовали, как липучку, чтобы поймать мух, и оставили жить дальше. И он даже удостоился некролога в «Правде» 27 ноября 1934 года, в котором сказано, что «Грушевский безоговорочно признал советское правительство».
В общем это правда. Остается один вопрос: чему может научить современную Украину этот бородатый тролль, «не принадлежащий к породе героев»? Умению смело перешагивать через трупы?
И все же самим названием «Истории Украины-Руси» он заложил мину под свою шаткую конструкцию. Ибо любой, вчитаясь в него, поймет, что Русь – это нечто большее, чем Украина или Россия. Это то, с чего все начиналось и чем закончится, – то, что объединяет всех нас.
Управляя по повелению Александра III Малороссией, генерал предпочитал выпивать в компании композитора Лысенко и профессора истории Антоновича, закусывая пампушками и наслаждаясь порядком в трех вверенных ему губерниях. Особенности этой «административной системы» предопределили взгляд талантливого выпивохи на прошлое края. «Украинские только галушки, борщ и варенуха, – поучал он, – остальное выдумала Австрия!» Светочи украинской культуры согласно кивали головами и подсовывали генералу очередной номер «Киевской старины».
кое-что о биографии "батька нації" под другим углом зрения
В конце XIX века этой формулы вполне хватало. Будущий «гетман всея Украины» Павел Скоропадский делал первые шаги карьеры в Петербурге в качестве корнета Кавалергардского полка. Будущего «головного атамана» Симона Петлюру еще даже не выгнали из семинарии. А будущий «перший президент» Михаил Грушевский едва успел защитить магистерскую диссертацию.Однако именно он почувствовал «политический заказ» на сочинение фантастической истории Украины. Пока Драгомиров ел в Киеве пампушки, старая алчная Вена вынашивала планы передела Европы. Австрийцы были очень не против оттяпать у Российской империи Украину, посадив на ее новосозданный престол одного из подросших юных Габсбургов. В свою очередь и Россия мечтала вышибить из славянской Чехии австрийцев, отдав это королевство кому-нибудь из династии Романовых – благо великих князей в этом августейшем выводке хватало. Большие хищники потирали лапы в предвкушении вкусных призов, а двадцативосьмилетний магистр истории Грушевский понимал, что дальнейшая научная карьера его в Российской империи – более чем предсказуема.
Специалистов обосновывать необходимость воссоединения славянских земель под скипетром Романовых хватало и без него. Москва и Петербург кишели ими. Обогнать популярнейшего Ключевского – еще живого и деятельного, назначенного императорским указом председателем Общества истории и древностей российских, не хватило бы никаких сил. Ключевский был Моцартом истории – не только ученым, но и блестящим стилистом. А кроме того – любимцем аудитории, учителем наследника престола, петербургской «звездой». «Главные биографические факты – книги, – говорил он, – важнейшие события – мысли». Конкурировать с ним мог только истинный талант.
Зато в Австрии чувствовался явный недостаток в амбициозных интерпретаторах загадочных исторический явлений, за труды которых богатая империя Габсбургов готова была расплачиваться чистым золотом. В начале 1891 года профессор Антонович (тот самый, что подливал варенуху генералу Драгомирову) вернулся из подвластной австрийцам Галиции и привез сенсационную новость – во Львове планируют открыть императорско-королевскую кафедру истории Украины. Отправляться туда лично старый хитрец не захотел. Менять Киев на Львов и сейчас найдется немного охотников. А тогда на переезд из стремительно развивающейся «матери городов русских» в маленькое провинциальное местечко, славное разве что кофейными заведениями, мог отважиться только такой авантюрист поневоле, как Грушевский.
И он отважился. Его благословили. Шлепнули, как водится, по плечу. Наверное, даже всплакнули на прощание. И вскоре из Львова одно за другим посыпались научные «открытия». Российский подданный Грушевский неожиданно открыл «украинские племена» и «украинских князей». Причем открыл в те времена, когда ни украинцев, ни русских, ни даже австрийцев еще и на свете не существовало.
Тут следует сделать маленькое отступление. Славы можно достичь разными способами. Например, стать виртуозным художником и превзойти Рембрандта в искусстве светотени. А можно объявить традиционную живопись отсталым искусством и собственноручно вознести на пьедестал себя и намалеванный в припадке наглости красный, черный или желтый квадрат.
В обычном театре свистеть по адресу бездарных актеров могла только публика. Но в «новаторском» почему бы не освистать зрителя самой труппе во главе с режиссером-вандалом, безнаказанно издевающемся над классической пьесой? Передовица в утренней газете обеспечена! Вне всякого сомнения войдет в историю композитор, первым догадавшийся разрушить гармонию, архитектор, взрывающий дома, вместо того, чтобы их строить, и юрист, доказывающий преимущества самосуда, – словом, любой нарушитель закона.
На излете XIX столетия именно такие субъекты определяют стиль нарождающейся эпохи. «Я так вижу», «Я так слышу», «Не мешайте мне самовыражаться» – отныне принципы больного времени. Слова отделяются от значений. Кривую линию можно объявить прямой. Доктор Фрейд собирает обильную жатву, копаясь в мозгах своих пациентов, а магистру Грушевскому приходит в голову революционная мысль: если история наука о фактах, то почему бы не плюнуть именно на факт?
Честно говоря, ничего другого ему и не оставалось. Ибо если можно взять отсутствие таланта за эталон, то будущее «светило» украинской науки – выдающаяся бездарность! «Мыслей в голове нет, писать нечего, туман в голове какой-то, – признается гимназист шестого класса Мишенька Грушевский в своем дневнике и делает вывод. – Закрою-ка я лучше тетрадку»…
Увы, не закрыл!
Юношеский дневник этого честолюбца – вообще прекомичнейший документ! Страница по-русски, наполненная самым обычным нытьем подростка, жалующегося на гимназическую скуку: «Что делать, проклятая казенщина заедает»… Саморазоблачительные признания о своем внутреннем мире: «Животные инстинкты совершенно господствуют над духовной деятельностью». Тут же развязное откровение на суржике: «Словесність мужицька часом лучче над іскусственну». А вслед за ней такой же малограмотный упрек классику: «Вже на що майстер були пан Гоголь, але ж іго оповідання з биту українського не теє щось»…
Спрашивается: разве молодому человеку знаком этот быт? Ведь он не только не знает по своему общественному положению сына государственного чиновника жизни украинского крестьянина, но даже не владеет его наречием, в чем сам абзацем ниже откровенно признается: «Перечел я вчера свое писанье – плохо владею я языком – многих слов не знаю, выразить не могу мыслей имеющихся у меня запасом. Но что делать – необходимо, насколько можно, упражняться в языке. Уже и так громадный вред мне принесло то обстоятельство, что детство я провел на Кавказе, вдали от родины, среди инородцев». Но в этом весь Грушевский. Малоросса видел в основном в учебнике по географии, но глубоко убежден, что рассказы Гоголя – «не теє щось». Сам бы написал лучше. Да вот беда! Не знает «малороссийского языка». Вывод: «Меж тем знать язык малороссийский я должен, при невозможности изучать его не практике довольствоваться теми немногими способами, которые находятся в моем распоряжении – чтением малороссийских книг, изложением на малороссийском языке и проч.».
Фактологическая строгость тем не менее вынуждает нас признать – украинскому языку Михаил Сергеевич так и не научится. До конца жизни русским он будет владеть куда более свободно. Любая бумажка, написанная им на «великом и могучем», вполне удобочитаемая. Конечно, не Пушкин. Но нигде – ни в полиции, ни в университете на непонимание Грушевского не жаловались.
Украинские же «перлы» академика звучат как наглая издевка над «солов'їною мовою». Читая Грушевского, и не поверишь, что она вторая по благозвучности после итальянской. Просто терновые «заросли» какие-то: «Ось от того, про мене, ми до Москви у неволю попали, що вискочив з неволі лясської, до Москви почали присикуватись, а якби пан Зіновій (це вже тут він й не дуже винен) перше улагодивсь гарненько у себе дома, добре Украйну арештував (?), то й не було б цього нічого»…
Белиберда какая-то! «Добре Украйну арештував» – это что значит? Арестовал? Но как можно арестовать целую страну? И кого, извольте спросить, назначить ее охранять, чтобы не сбежала? Ногайских татар?
Но что вы хотите от человека, честно признавшегося, что он плохо владеет украинским языком! Попробуйте-ка сами написать историю папуасов, не зная папуасского. Не получается? То-то и оно… А Грушевский, толком не зная украинского, «Историю Украины-Руси» все-таки написал. Что из этого вышло – другой вопрос. Бывший заместитель Михаила Сергеевича по Центральной раде Сергей Ефремов, знавший украинский язык в совершенстве, к примеру, просто за голову хватался, жалуясь на «безмежну нудоту, яка охоплює, коли читаєш його праці. Фактів навергало силу силенну, а серед них жодної Аріадниної нитки… До того ж розволіклість, пережовування десятками разів (буквально!) одного і того самого».
Бедный Ефремов! Мы-то, почитав, страницу, можем отложить труды Грушевского оптом, чтобы перевести дух. А он вынужден был штудировать том за томом, силясь постичь загадку интеллекта своего шефа. А попадается там такое… Главное дочитать, выковырять, как говориться, «изюминку». «Голова, – пишет об антропологическом типе украинцев Михаил Сергеевич, – i абсолютно, i в відносинах до зросту – невелика (теж і внутрішність черепа), чоло i ніс теж, нижня третина лиця має в порівнянні більші розміри. Иноді помічаються досить високі, випуклі щоки і широкий відступ межи очима, трохи низьке перенісся…» (Грушевський М. Історія України-Руси, т. І, с 559).
Оставим на совести автора портрет этого щекастого малоголового субъекта, судя по всему предназначенного природой исключительно для пережевывания пищи. Лично я не верю, что мои соотечественники такие. Конечно, в семье не без урода. Но неужели это наш «фізичний тип»? И даже если так, зачем было объяснять, что при небольшой голове невелика и внутренность черепа?
Неужели не ясно, что мозг никак не может быть больше черепной коробки? Даже у академика!
Создается впечатление, что, открыв «украинские племена», Грушевский при случае не забывал над ними издеваться. Иногда даже своих современников он принимал за нечто вроде этих племен. Так, скажем, в написанной «по мотивам» «Истории Украины-Руси» упрощенной «Иллюстрированной истории Украины» под номером 21-м размещена карта, названная «Наш край около 500 года до Р. X.» На ней вдоль правого берега Днепра Грушевский поместил племя «андрофагов». В принципе безобидная шутка. В отличие от академика, окончившего со скрипом классическую гимназию, большинство украинцев тогда не имели возможности проштудировать курс древнегреческого. Название «андрофаги» им ничего не говорило. Так, непонятное научное слово. Между тем на языке соотечественников Гомера оно означает: «людоеды». Как после этого прикажете понимать фразу академика из той же «Иллюстрированной истории»: «Можно думать, что упоминаемые Геродотом племена нервов и андрофагов – это славянские племена…» Получается, славяне и людоеды – одно и то же?
«Иллюстрированная история» предназначалась широким массам. Так не издевался ли он, попросту говоря, над ними? Над их неспособностью понять, что означают эти «андрофаги» на самом деле? Можно такое предположить? А почему бы и нет! «Лукавий, хитрий був дідок», – скажет о Михаиле Грушевском украинский поэт Александр Олесь. И будет прав.
Ведь в мемуарах «дідка» в числе прочих есть и такая фраза: «Прийняв парад, привітав се людське стадо, послане на заріз, поцілував ікону – полкову святиню, котру мені показали».
Ясное дело, что для масона Грушевского (масонство свое он не скрывал) икона – никакая не святыня. В лучшем случае – суеверие. Но почему бы и не поцеловать, если «стадо» верит в нее? «А що я міг зробити?», – оправдывается Грушевский. Действительно, что? Неужели отойти в сторону, когда власть сама буквально прет в руки?
Но до этого, до фантастического помешательства 1917-го года еще далеко. А пока молодой циничный бородач всего лишь открывает свои «племена». И это был действительно выдающийся, говоря современным языком, пиар-ход!
Впрочем, открыл их Грушевский просто – с помощью обычного переименования. В VI веке нашей эры готский историк Йордан упомянул, что между Днестром и Днепром живут племена антов. Другой историк того же времени – византиец Прокопий Кессарийский добавил, что анты и славяне – один и тот же народ с «простым и варварским языком» – «не отличаются они друг от друга и внешним видом». Этих-то «антов» свежеиспеченный завкафедрой и объявил «украинским населением», которое, по его словам, иностранцы хвалили «за искренность и приветливость». Что это была за «приветливость», можно судить, если почитать не Грушевского, а действительно современных антам очевидцев. Тот же Прокопий Кессарийский пишет: «Иллирик и всю Фракию, включая и Элладу, гунны, склавины и анты разоряли, совершая набеги каждый год, и творили страшное зло тамошним людям. Думаю, при каждом вторжении оказалось больше, чем 200 000 погубленных и захваченных там в рабство ромеев. Действительно, скифская пустыня наступила в той земле…» Иоанн же Эфесский в «Церковной истории» попросту назвал их «проклятым народом», который «опустошает, сжигает и грабит страну».
Естественно, анты ничего не могли ответить Грушевскому, так как давно исчезли со света. А то бы раздели кабинетного теоретика догола по своему варварскому обычаю и утащили в леса волочить по полю борону-суковатку или пасти свиней. Не могли ответить и новооткрытые «украинские князья» Олег, Игорь и Рюрик – основатели Руси, по происхождению не являвшиеся даже славянами. Автор «Повести временных лет» уверенно называл их варягами – то есть норманнами, викингами. Грушевскому, через тысячу лет вопрос виделся совсем иначе, а потом он попросту заявил, что в это «нелегко поверить», никак не аргументируя свои выводы.
Странно, отчего такое недоверие поразило молодого профессора? Ведь в то самое время, когда варяг Олег захватил Киев, его соплеменники основывали свои государства по всей Европе – вплоть до Италии и Британии. Молитва «Избави Боже нас от норманнов», считалась самым популярным публицистическим произведением, а отдельные, наиболее шустрые из этих северных проходимцев, умудрились добраться даже до Америки. На фоне таких подвигов основание какой-то там Руси – так, мелочь… Частная подробность, малозаметной деталью вписывающаяся в общую картину эпохи. Но беда Рюриковичей была в том, что они приходились дальними родственниками успешно правивших в России во времена Грушевского Романовых. А потому их репутацию следовало максимально подмочить – объявить небылицей, выдумкой, посмешищем, «украинскими князьями». Если бы было нужно, Грушевский обозвал бы их даже зулусами готтентотами. Но этого пока не требовалось.
Скандал и без того получился замечательный. Ученый Петербург взвыл от этой наглости. «Императорско-королевский профессор» Львовского университета справедливо рассудил, что чем нахальнее будет выдумка, тем скорее ее заметят. Втайне он, наверное, считал дураками и Петербург, и Вену, и Габсбургов, и Романовых, геополитические амбиции которых позволяли ему так успешно наживаться за счет своей шутовской истории.
Продавая байки об «украинских племенах», хитрый бородач строил вполне реальный гигантский дом в Киеве на улице Паньковской буквально в двух шагах от вокзала и отнюдь не собирался расставаться с русским паспортом. Но даже он не мог предположить, что из всего этого выйдет. Будучи пешкой на гигантской политической доске Европы, Грушевский казался в своих глазах значительной фигурой. Он так лихо двигал Рюриками и Олегами на бумажных страницах, что даже не заметил, как история движет им самим. И если бы кто-то ему сказал, что Первая мировая война, которую и он с завязанными глазами посильно готовит, не ведая, что творит, все-таки начнется, что ни Австро-Венгерской, ни Российской империи скоро не будет на карте, что некуда будет приходить за жалованьем, что большевистский снаряд снесет собственный киевский профессора Грушевского дом, что продолжатели исторических фантазий автора «Истории Украины-Руси» доведут их до абсурда, приписав «древним украм» все, вплоть до создания египетских пирамид, он попросту рассмеялся бы в своей обычной отстраненной от реальности манере.
Люди, подобные Грушевскому, всегда возводят историю своей нации в культ, льстя генеалогическим инстинктам беспородной толпы.
Вся историческая концепция его сводилась в сущности к трем голословным утверждениям – украинцы под именем антов существовали еще в VI веке нашей эры. Варяжского пришествия в Киев не было. В старину украинцы назывались «русинами», а Украина – Русью, но во времена политического упадка это имя «було присвоєне великоросійським народом».
Так и видится хитрый москаль с балалайкой, подкрадывающийся к дремлющему «в упадке» хохлу, чтобы присвоить его имя. Хохол храпит, смачно втягивает ноздрями тягучий малороссийский воздух, растекающийся над ставками и левадами. Кацап трясет козлиной бороденкой, запускает в мотню бездонных «русинских» шаровар грязную вороватую лапу и, выхватив паспорт с графой «национальность», бросается по направлению к Брянским лесам. «Рятуйте! – кричит проснувшийся «безбатченко». – У мене ім'я вкрали!» А с неба падает громовой сатанинский хохот: «Ти не русин вже, дурню! Ти тепер – українець!» И караси в ставках – прыг, прыг… Жуткая картина!
Примерно так все должно выглядеть, по Грушевскому. А как было на самом деле? Давайте откроем любую западноевропейскую карту XVI—XVII веков. На них Московия, вопреки Грушевскому, именуется Русью! Иногда будет еще и добавлено: «Руссия – в просторечии Московия» (RUSSIE. Vulgo Moskovia). Никто, оказывается, ничего не крал.
Недавно в архинационалистическом Львове переиздали целый том таких карт – почему-то под названием «Украина на старинных картах». Но именно Украины там и нет! Везде Русь! Есть только на одной какая-то Окраина – под Рязанью…
За триста лет до Грушевского это хорошо понимали. Путешественники с запада описывали огромную страну от Карпатских гор до Волги и Северного моря и всю ее называли именно Русью! Указывали, что в прошлом ею владел один князь из Рюрикова дома. Но потом страна распалась, пришли татары, литовцы, поляки. Ездил в начале XVI века послом в Москву от германского императора Сигизмунд Герберштейн, оставил о своем путешествии интереснейшие записки. «Руссией владеет ныне три государя, – пишет он, – большая ее часть принадлежит великому князю московскому, вторым является великий князь литовский, третьим – король польский…»
Так что убежденность нынешних украинских идеологов в том, что до Петра I Россия называлась только Московией, а великий вор-преобразователь взял ее да и переименовал – ничем не подтверждается. И Украина, и Белоруссия, и Московия – все было Русью! Скорее уж украинцы сами отказались от своего древнего имени, чем кто-то его «присвоил».
Не было и не могло быть в VI веке никаких «украинских» племен, как сочинял на австрийские деньги Михаил Сергеевич. За хорошее жалованье многое можно, конечно, понапридумывать. Да «брехней свет пройдет, а назад не вернется» – говорит украинская поговорка. Доктор Грушевский это хорошо понимал. Иногда даже начинал оговариваться, отрицая то, что измыслил страницей раньше. «Украинские племена, или точнее говоря – юго-восточные славянские племена, из которых образовался теперешний украинский народ, – уточняет он в «Иллюстрированной истории Украины» для русскоязычных читателей. Мол, не понимайте меня буквально – я же так, придуриваюсь только. Хорошо понимаю, что украинцам в VI веке взяться неоткуда! Тогда и Руси-то еще не было!
За что так ненавидел Грушевский варягов, отчего так люто отрицал северное скандинавское происхождение киевской династии Рюриковичей – другой вопрос. Тут, скорее всего, сказалась природная зависть. Аристократом, дворянином, хоть и писал так о своем происхождении в советских анкетах, Михаил Сергеевич себя не чувствовал. Дворянство его было новое, выслуженное отцом. Предки Грушевского по фамилии Груша – все, как на подбор, дьячки и паламари из-под Чигирина. В сельской иерархии эти должности считались несерьезными, «теплыми». Кровь этих паламарей и пересилит в будущем идеологе любое дворянство. Что такое кодекс дворянской чести, Грушевский вообще не понимал. Скорее, даже считал его опасной штукой – будешь придерживаться, того и гляди голову снесут.
Аристократов он недолюбливал, как и империю. А на строчке из летописи о пришествии варягов, сколотивших из разномастных «племен» первую славянскую супердержаву, империя-то и держалась! То, что Русь IX—X веков именно как викингов описывает и «Повесть временных лет», и современники-арабы, и византийцы, Грушевского мало интересовало. Подтвержденная фактами «варяжская история» вызывала у него что-то вроде детской истерики – не хочу верить – и все тут! Факты не вписываются в мои фантазии? Тем хуже для фактов! О типе таких людей, как Михаил Сергеевич, в тех же украинских селах грубо, но невероятно точно говорят: «Ти йому хоч сци межи очі, а він все – божа роса!»
Из-за этой-то божьей «росы», ударившей в голову, Грушевский и отбрасывает все, что ему не нравится. «Летописец рассказывал наугад, многого не зная, – бухтит он. – Трудно верить его уверениям, что имя русское было принесено в Киев варяжскими дружинами из Новгорода…» Но почему мы должны верить Грушевскому, а не летописцу? Михаил Сергеевич разве в IX веке жил? Разве он знает больше летописца? Ему что, из львовского кабинета в каком-то там 1900-м году виднее?
Да полноте, господа! Конечно же, нет!
В конце концов Бог с ними, с историческими теориями. Лучше всего человека характеризуют не отвлеченные мудрствования, а поступки. Послушаешь иного оригинала – проповедует невесть что, чуть ли не людоедство. А на самом деле – добрейшая душа. По глазам видно. Сам своих идей боится. И придумал «теорийку» исключительно из страха – чтобы окружающие «людоеды» не набросились. А другой всю жизнь продает вегетарианские идейки, а дома тайком человечинку кушает – в переносном смысле, естественно.
Всю жизнь Грушевский мечтал стать памятником. Или хотя бы бронзовым бюстом. Мирская слава видилась ему в образе своих бесчисленных бородатых истуканов, растыканных по всей Украине. Отчасти этот план удалось осуществить.
Задолго до Первой мировой войны, в 1904 году, группа подхалимов, всегда окружавших профессора-фантаста, предложила установить во Львовском научном обществе им. Шевченко «погруддя» Грушевского – в ознаменование десятилетия научной деятельности «корифея» в Галичине. «Корифей» был еще относительно молод. Ему только исполнилось тридцать восемь лет. Но к тому времени он уже так «забронзовел», что с радостью согласился стать бюстом.
Возможно, он с удовольствием превратился бы еще и в пароход. Но, увы, во Львове это физически невозможно. Даже сейчас. Тот, кто бывал в этом городе и видел львовскую речку Полтву, загнанную в канализацию, знает: увековечиться в виде плавающего средства в старинной столице Галичины – мало радости.
А бронзовый истукан Грушевского с соответствующими церемониями все-таки установили – прямо на месте работы его живого прототипа. До 1914 года «корифей» ходил на службу мимо своего металлического двойника. Что он при этом чувствовал, сложно сказать. Наверное, что-нибудь очень приятное. Но в 1914 году неожиданно грянула Первая мировая война. Львов взяла русская армия. И бронзовая игрушка великовозрастного ребенка с дипломом доктора наук исчезла в неизвестном направлении. Казаки ли ее сдали в металлолом, зарыли ли как священную реликвию сами «грушевьянцы», спасая от «орд диких москалей», – история умалчивает. Остался только гипсовый макет, хранящийся до сих пор во львовском Национальном музее под инвентарным номером 34713.
К войне Грушевский оказался совершенно не готов. Еще меньше, чем вечно не готовая к любой войне Российская империя, паспорт которой все-таки лежал у предприимчивого историка в нагрудном кармане. То, что близящегося катаклизма любитель собственных бюстов не предвидел, доказывает следующее. Всю жизнь Грушевский вкладывал выцыганенные под национальную идею капиталы в недвижимость. Но свою собственную международную «империю хатынок» он выстраивал так, что в случае военного конфликта России и Австрии она рушилась с первого щелчка – перегораживалась пополам не просто пограничным шлагбаумом, а линией фронта.
К 1914 году Михаил Сергеевич, кроме недописанной «Истории Украины-Руси», обладал на территории Австро-Венгрии усадьбой в закарпатской Криворовне, виллой во Львове на Понинского, 6, а в России – огромным доходным домом в Киеве на углу улиц Паньковской и Никольско-Ботанической. Во дворе этой шестиэтажной громадины находился еще и двухэтажный «флигелек» размером с вполне приличный особняк. Естественно, он тоже принадлежал оборотистому «историку».
Никакого профессорского жалованья не хватило бы на строительство всех этих архитектурных объектов. Тем более, что киевскую «штаб-квартиру» проектировал ни кто иной, как Василий Кричевский – один из самых дорогих архитекторов начала XX века, работавших в стиле «украинского модерна». Возвели ее рекордными темпами – всего за два года, почти перед самой войной – в разгар киевского строительного бума. Всем, кто интересовался источниками вложений, беспрецедентных для скромного «науковця», Грушевский радостно объяснял, что получил… наследство от папеньки.
Война разрезала сомнительное «наследство» на куски. Между «хатынками» пролегли траншеи, населенные вшивым воинством в защитном обмундировании, а Грушевский в результате цепи непредсказуемых приключений оказался сначала в «ссылке» (в Москве!), потом в кресле председателя Центральной рады – в Киеве и, наконец, снова в Австрии – в Вене, откуда неожиданно запросился домой, в окрасившуюся красным цветом советскую Украину.
К тому времени сам черт не собрал бы в кучу разбросанные по миру профессорские «виллы». Карта Европы неузнаваемо перекроилась. На ней, как грибы, повырастали национальные государства размером с почтовую марку. И на каждой из этих «марок» находилось теперь по домику Грушевского. Усадьба в Криворовне – в выскочившей невесть откуда Чехо-Словакии. Львовский домишко – в возродившейся панской Польше. А киевская громадина – так вообще сгорела! Приехала в 1918 году толпа пьяных матросов на бронепоезде, увидела торчащий у вокзала буржуйский «небоскреб», гахнула со зла из пушки и – прощайте денежки! Горело так, что весь Киев запомнил! «Ярким костром пылал дом председателя Рады М. С. Грушевского», – вспоминал уже в двадцатые годы в Берлине бывший журналист бывшей «Киевской мысли» С. Сумской.
Но именно на это пепелище и потянуло потрепанного реальной историей доктора исторических наук!
Удивительный факт: в выпущенной в 20-е годы в подконтрольном полякам Львове «Украинской энциклопедии» отсутствует статья о Грушевском. Как ни посмотри, это более чем странно. В том же издании имеется масса справок о любой «букашке», отметившейся так или иначе в «національно-визвольних змаганнях». Имена большинства из них ничего не говорят современному читателю. Даже таких крупных «жуков», как генерал Греков – военный министр УНР. Или Вильгельм Тренер – начальник штаба германских войск на Украине в 1918 году, «спричинник гетьманского перевороту». А вот Михаил Сергеевич отсутствует! Почему? Да потому, что издатели энциклопедии – украинские националисты – искренне и на полных основаниях считали его предателем.
Грушевский запросился в советскую Украину, когда еще не успела окончиться гражданская война. Причем в таких выражениях, которые для бывшего «батька нації» иначе как позором не назовешь. Летом 1920 года он направляет в ЦК КП(б)У письмо, в котором признает заслуги большевиков в борьбе с капитализмом и уверяет, что осознал, как и другие украинские эсеры, ошибочность стремлений изолировать Украину от всеобщего развития «шляхом будь-яких політичних комбінацій». Он даже подчеркивает, что отказался от поддержки националистов и принял принципы III Интернационала!
В письме к предсовнаркома УССР Раковскому экс-председатель Центральной рады выразился еще унизительнее: «ми були готові переступити через трупи наших партійних товаришів, що безвинно погинули від червоних куль… Були готові працювати під вашим проводом…»
Комментировать такое трудно. Погибшие под Крутами студенты, вдохновлявшиеся некогда экстравагантными историческими сказками профессора, оказались для него в конце концов всего лишь «трупами», через которые можно переступить во имя очередной личной выгоды. Но большевики оценили этот шаг! Если труп врага всегда хорошо пахнет, то генерал вражеской армии, разгуливающий по трупам своих, всегда хорошо выглядит. Грушевский был именно таким «генералом». И даже больше, чем генералом! Главой поверженной страны!
Почему бы и не сделать шажок навстречу раскаявшемуся националисту. И большевики шагнули.
Впрочем, каждая сторона преследовала свои цели. Растерявший свои домики Грушевский хотел вырваться из Австрии, из великой державы превратившейся в крошечную центральноевропейскую страну и утратившей к профессору всякий интерес. А власть советской Украины планировала расколоть украинскую эмиграцию, используя авторитет бывшего «батька нації». Для этого она мастерски сыграла на тщеславии Михаила Сергеевича, намекнув, что будет способствовать выдвижению его кандидатуры на пост президента Всеукраинской академии наук.
Однажды Грушевскому уже удалось сыграть на клавишах мировой политики. В 1894 году, спекулируя на русско-австрийских противоречиях, он выбил себе кафедру во Львове. Новая игра казалась повторением пройденного. Но на сей раз профессор совершенно не понимал, с кем сел играть. Перед ним сидели не либеральные австрийцы и русские довоенных времен, а настоящие звери – наглые, жестокие, кровавые – подлинные демоны во плоти, вылупившиеся на развалинах поверженных империй.
Зато вчерашние соратники Грушевского оказались проницательнее. Кульбит профессора, ищущего вновь теплого места с постоянным жалованьем, вызвал у них взрыв отчаяния. «Политической смертью» назвал последний ход Грушевского бывший министр УНР Никита Шаповал в одноименной статье, опубликованной 18 марта 1924 года. «Грушевський, Шраги, Христюки, Чечелі, Мазуренки, Ніковські спокійненько пішли на службу найлютішому ворогові, пішли ганебно, без жодних уступок з його боку… Сміновіховство і злобна протиукраїнська концепція, а хто стає на її грунт – тому нема надій на признання українського народу. Гідність першого громадянина Самостійної Вільної України Грушевський прийняв як титул сміновіховця – цим і викреслив він себе з числа борців за Україну. Обернувся в політичного трупа, повз котрого йдучи, українці повинні затуляти носа».
Но расплата уже поджидала «сменовеховца» за пограничным столбом…
После возвращения в Украину Михаила Грушевского зачислили в ВУАН на должность завкафедрой украинской истории. Первым его шагом после возобновления научной деятельности стало назначение на эту же кафедру дочери и племянника. Вторым – погружение в привычную суету околонаучных интриг. Среди украинских ученых, не очень довольных возвращением Грушевского, были видные историки Агатангел Крымский и Сергей Ефремов. В сообщении агента ГПУ, следящего за академиком, сразу появилась красноречивая фраза о «подшефном»: «Начал вести борьбу с группой Крымского и Ефремова…»
Скучно перечислять перипетии этой последней научной «битвы». Они ничтожны – бесконечные жалобы академика большевистскому правительству в Харьков, споры о том, кто больше получает денег, завистливая возня, как и с каким пафосом следует отпраздновать 40-летие научной деятельности бывшего председателя Центральной рады. В один из осенних дней 1926 года Сергей Ефремов, окончательно добитый счастьем общения с «великим человеком», не удержался и записал в дневнике: «Кубло гаддя якесь завелося. Клоака смердюча, що отруює круг себе повітря. І цей чоловік запахущий заявив на своєму ювілеї, що не вважає свою діяльність закінченою. Він сподівається ще вирнути наповерх за нових обставин».
Но вскоре эта мелкая мышиная возня потеряет всякий смысл. Крылатая фраза Остапа Бендера: «Куда вы? ГПУ само за вами придет» обретет смысл и в жизненной фабуле нашего героя.
Весной 1931 года доблестные чекисты выдают на-гора дело об очередной «контрреволюционной организации» – Украинском национальном центре. Двадцать третьего марта Грушевского арестовывают в Москве и перевозят в Харьков – тогдашнюю столицу советской Украины. А уже через пять дней он сознается в том, что тоже принадлежал к центру. Третьего апреля арестованного допрашивает Всеволод Балицкий – глава ГПУ УССР, и в тот же день академика отправляют назад в Москву, к Агранову – начальнику Секретно-политического отдела ОГПУ СССР. И тут Грушевский неожиданно меняет свои показания, отвергая существование и самого УНЦ, и свое участие в нем.
Агранов – кстати, приятель поэта Маяковского, интересуется, что заставило академика оговорить себя? И получает следующий ответ: «Мені важко говорити про це. Я не належу до породи героїв І не витримав 9-годинного нічного допиту. Я стара людина, сили мої давно підірвані. До тюрми я був вкинутий у грипозному стані. Я не витримав різкого натиску слідчих. Ніякого фізичного впливу на мене не застосовувалося. Але мені був пред'явлений цілий ряд томів, де майже на кожній сторінці фігурувало моє прізвище. Мене переконували в тому, що я, як ідейний вождь свого руху, повинен взяти на себе відповідальність за контрреволюційну діяльність організації в цілому і дії окремих її керівників, а також підтвердити дані ними свідчення, що, безумовно, приведе до пом'якшення участі всіх притягнутих у цій справі осіб. У стані певної безвихідності І відчаю я погодився підтвердити свідчення Мазуренка, Чечеля, Гр. Коссака та інших».
Полсотни человек по делу УНЦ засудили в закрытом порядке – в том числе и Ефремова. Старого интригана среди них не было – его использовали, как липучку, чтобы поймать мух, и оставили жить дальше. И он даже удостоился некролога в «Правде» 27 ноября 1934 года, в котором сказано, что «Грушевский безоговорочно признал советское правительство».
В общем это правда. Остается один вопрос: чему может научить современную Украину этот бородатый тролль, «не принадлежащий к породе героев»? Умению смело перешагивать через трупы?
И все же самим названием «Истории Украины-Руси» он заложил мину под свою шаткую конструкцию. Ибо любой, вчитаясь в него, поймет, что Русь – это нечто большее, чем Украина или Россия. Это то, с чего все начиналось и чем закончится, – то, что объединяет всех нас.
-
-
01.08.2011 в 13:04-
-
01.08.2011 в 14:19-
-
01.08.2011 в 15:43-
-
01.08.2011 в 16:04Ющ так вообще хотел день боя под Крутами сделать днём Украинской Армии (тогда наспех собранный баталйон судентиков и курсантиков успешно проиграл большевикам и дорога на Киев оказалась открытой. Где в то время были обещанные "регулярные" части УНР осталось непонятным. Но рванули они из Киева быстро. Пацанов жалко. Наши новые историки расписывают бой в красках "Брестской крепости", а в записях красных командиров это была мелкая стычка.)
Так что любви ни к УНР, ни к Дериктории я не питаю, разве что к Скоропадскому да и то не сильно, из-того что продался своим бывшим врагам.
Короче гордится нам в той войне реально нечем.ИМХО!
-
-
01.08.2011 в 16:18-
-
01.08.2011 в 16:22